Античный мир сохранился в памяти Европы в двух разных обликах. Один сложился в эпоху Ренессанса, барокко и Просвещения, другой - на протяжении последнего столетия. В первом облике античность предстает как "мир добродетели и энергии", как "эстетическая школа нравственности". Второй облик порожден стремлением пробиться сквозь толщу сентиментальной восторженности к суровой, неприкрытой реальности. Рим предстает в нем обществом завоевателей, лишь немногим отличавшихся в лучшую сторону от воинства Чингисхана.

Времена и люди, воспринимавшие греков и римлян в первом облике, исходили, прежде всего, из их самосознания - из их искусства, поэзии и, конечно же, из сочинений древних историков. Рим был царством добродетели и героического патриотизма, потому что он восставал таким из первой книги Ливия, сочинений Валерия Максима и биографий Плутарха, и оставался примером законности и права, и самоотверженной борьбы с тиранией, поскольку об этом свидетельствовал Тацит. Никто не сомневался, что мысли и чувства, которые вызывал у них древний мир, были единственной адекватной характеристикой этого мира.

Напротив, второй облик античности, складывавшийся на протяжении XIX века и завершившийся в XX-ом, строился на критике источников, на конкретном анализе, на неуклонном прогрессе научного знания. Он был направлен на разрушение первого облика и сознательно представлял нам античный мир как стоявший на относительно ранней, а потому примитивной стадии развития.

Под космизмом понимается целый поток русской культуры, включающий не только философов и ученых, но и поэтов, музыкантов, художников. В нем оказываются и Ломоносов, и Тютчев, и Вячеслав Иванов, и Скрябин, и Рерих... Есть некое космическое веяние и дыхание в произведениях того или иного творца - и этого оказывается достаточным, чтобы произвести его в космисты. Но тогда то же можно было бы спокойно проделать со многими культурными деятелями не только России, но и всего мира, ведь ощущение глубинной причастности сознательного существа космическому бытию, мысль о человеке как микрокосме, вместившем в себя все природные, космические стихии и энергии, проходят через мировую культуру, как восточную, так и западную. В древнейших религиозных и мифологических представлениях человек уже прозревал соотношения и взаимосвязи между своим существованием и бытием Вселенной и эту свою интуицию претворял в различные, преимущественно образные, формы.

Космические символы и образы народного бытового искусства и поэзии, микро- и макрокосмические соответствия выражали эту объективную идею целостности мироздания, органичной включенности в него жизни и сознания. Но рядом всегда существовал и более активный подход, являлось стремление воздействовать на мир в желательном направлении. Преображающая человека и мир мечта стремилась к преодолению ограниченности человека в пространстве и времени, она воплощалась в сказочные, фольклорные образы господства над стихиями - воздушные полеты, метаморфозы вещества, живую и мертвую воду... С древности до конца XIX в. эта космическая тема развивалась только в мифе, фольклоре, поэзии, а также в некоторых философско-утопических, фантастических произведениях (к примеру, у Сирано де Бержерака, Жюля Верна).

Владимир Сергеевич Соловьев В. С. Соловьев родился в Москве 16 января 1853 года в семье известного русского историка Сергея Михайловича Соловьева(1820-1879) и его жены Поликсены Владимировны.

Род отца принадлежал еще 5-6 поколений назад к среде великого русского крестьянства, перешедшего в духовное сословие. Oтец не продолжил линию рода и занялся наукой, но был чужд дворянской среде профессоров. В семье у него были строгость и напререкаемый авторитет.

Мать Поликсена Валадимировна была из украинско-польской семьи и имела в своем роду замечательного мыслителя восемнадцатого века Сковороду Г. С. От нее Соловьев В. унаследовал поэтическую натуру.
Обстановка ранних лет способствовала благоприятному духовному развитию, созданы были наилучшие условия для образования и поздне для научной и философской деятельности.

Среднее образование он получил в 5 московской гимназии и окончил ее в 1869 году с золотой медалью и занесением имени на Золотую доску гимназии. В школьные годы проступали черты-страсных поисков высших целей и религиозный скептицизм с глубоким анализом критики процессов.

Свое рассуждение, связанное с весьма сложной задачей - попыткой соединить теорию сознания (для чего потребуется, естественно, введение определенных постулатов) с моим отношением к философии, то есть с тем, что я о ней думаю и что она для меня значит, я хотел бы начать с замечания биографического характера.

Насколько я себя помню, мои первые шаги в философии и влечение к ней были обусловлены (как я теперь понимаю) не какими-то эмпирическими причинами социального свойства и не проблемами общества, в котором я родился, а скорее моим неосознанным желанием воссоединиться с чем-то, что мне казалось частью самого себя, родным мне, но почему-то утраченным и забытым. Или, если говорить определеннее, как я сужу об этом сегодня - с неким общечеловеческим началом культуры. Кстати, тут же хочу заметить, что дорогу к этому воссоединению преграждал тогда (я не случайно выделяю это слово) и существовавший язык философии; язык учебников и философского образования, обратившись к которому я, конечно же, не мог обрести то, что бессознательно искал.
Иными словами, я смутно пытался прилепиться тогда к образу, о котором писал еще Кант, - "гражданин мира", характеризуя этим свое отношение к глубинной сущности европейской христианской культуры. Сегодня мы хорошо знаем, что означали эти слова "гражданин мира", или "космополит", в конце 40-х годов. То есть в годы моей молодости...

Умом Россию не понять, Аршином общим не измерить, У ней особенная стать, В Россию можно только верить...

Тютчев Россия расположена на огромном пространстве, объединяющем различные народы как западного, так и восточного типа. С самого начала в истории русского народа играли огромную роль их соседи. Именно поэтому первое большое историческое сочинение “Повесть временных лет” XI века начинает свой рассказ о Руси с описания того, с кем соседит Русь, какие реки куда текут, с какими народами соединяют. На севере это скандинавские народы - варяги (целый конгломерат народов, к которым принадлежали будущие датчане, шведы, норвежцы, “англяне” ) . На юге Руси главные соседи - греки, жившие не только в собственно Греции, но и в непосредственном соседстве с Русью - по северным берегам Черного моря. Затем отдельный конгломерат народов - хазары, среди которых были и христиане, и иудеи, и магометане.

Значительную роль в усвоении христианской письменной культуры играли болгары и их письменность.
Самые тесные отношения были у Руси на огромных территориях с финно-угорскими народами и литовскими племенами (литва, жмудь, пруссы, ятвяги и другие) . Многие входили в состав Руси, жили общей политической и культурной жизнью, призывали, по летописи, князей, ходили вместе на Царьград. Мирные отношения были с чудью, мерей, весью, емью, ижорой, мордвой, черемисами, коми-зырянами и т.д. Государство Русь с самого начала было многонациональным. Многонациональным было и окружение Руси.

I. ФИЛОСОФИЯ

"Киреевский и Хомяков говорили, что цельная истина раскрывается только цельному человеку. Только собрав в единое целое все свои духовные силы... человек начинает понимать истинное бытие мира и постигает сверхрациональные мысли о Боге. Именно этот цельный опыт лежит в основе творческой деятельности многих русских мыслителей... " (Н. О. Лосский. История русской философии. М., 1991; с. 470) - напишет один из русских философов, после чего выдаст список величайших, по его мнению, мыслителей отечества, поместив одним из первых, разумеется, самого себя.

Кроме него, в этом списке можно найти обоих Трубецких, Соловьева, Бердяева, Франка, Ильина, Флоренского. Льва Шестова, само собой, там нет. Он на русского философа, по мнению все того же мыслителя, не тянет.

Розанова также нет в этом списке. Розанов - особая статья, с его вечным презрением к университетской философии, которая, базируясь на утверждении, что "все от варяг быша", есть не более чем " литературное прибавление к устному магистерскому или докторскому экзамену" (В. В. Розанов. Природа и история. СПб., 1900; с. 161.) Тем не менее, в этой цитате очень много полезного для нашего маленького исследования. Определение творчества русского философа тут дано именно такое, которым можно и должно руководствоваться, что мы и сделаем. Кроме того, имеется рациональное зерно и в том, что пятеро из рассматриваемых нами философов помещены вместе, а Шестов стоит как бы особняком (то есть он вообще умолчан.) Нельзя не отметить, что в философском плане Шестов стоит особняком по отношению к вышеназванным пяти и к "русской философии" в ее общепринятом понимании вообще.

Петр Яковлевич Чаадаев является одним из ярких представителей философской мысли России западнического направления. Он всегда привлекал внимание историков русской мысли. Правда, ранее интерес этот вызывался больше одной стороной его творчества, его скептицизмом в отношении России, как это выразилось в единственном из "философических писем" напечатанном при жизни автора. Мировой читатель долгое время был лишен возможности узнать развитие и суть философской концепции Чаадаева, так как опубликовано было только одно письмо при жизни. Кроме того, сами письма считались утерянными и найдены были только в 1935 г. несколько писем не было опубликовано, так как в них Чаадаев положительно отзывается о религии.

Перейдем к изучению концепции Чаадаева.

Чаадаев является ярко выраженным религиозным философом, поэтому войти в систему Чаадаева можно, поставив центре всего его религиозную установку. Не смотря на религиозность, Чаадаев не является богословом, он сам говорит: " Я, благодарение Богу, не богослов и не законник, а просто христианский философ".

Мировоззрение, как система верований и убеждений, также как и любая другая система - это модель, с помощью которой человек взаимодействует с миром. Мировоззренческие модели у людей на определенном этапе развития (моделей) устроены так, что выбирают из окружающего мира только те факты, которые соответствуют лишь их некоторым условностям, и поэтому ограничивают развитие пользователей этих систем-моделей. Передача этих же моделей в качестве науки, соответственно, ограничивает развитие респондентов, каковыми, в целом, являются следующие поколения. Эволюция мировоззрения как системы стремится к тому, чтобы человек мог гармонично взаимодействовать со всей совокупностью объектов и явлений мира, а не навязывать представления Вселенной о том, какой она должна быть.

Мировоззрение с большим трудом поддается исследованию и описанию. Эта работа всегда принадлежала таким дисциплинам как метафизика и теософия, потому что она предполагает «выход» исследователя за пределы собственных представлений обо всем объектном мире, восхождение к самому началу бытия. Большой прорыв в этом направлении, по моему мнению, сделали авторы методологии нейро-лингвистического программирования, базовым положением которой является метамодель сознания.

Возможный гипотетический подход к мировоззрению как к модели открывает возможность выбора более оптимальной модели. Но чтобы сделать выбор, необходимо располагать набором минимум из двух моделей, лучше - из трех, чтобы исключить возможность жесткой дилеммы. Предположим, что у нас есть выбор из трех моделей мировоззрения, назовем их условно как «ограниченная», «свободная» и «универсальная», которые являются условными эволюционными этапами развития мировоззрения.

Жан Бодрийяр - известный французский интеллектуал, в работах которого затрагиваются глубокие проблемы философии, социологии, экономики, политики, культуры. Его острый и насмешливый взгляд прикован к современности; он хочет постичь природу человека развитых индустриальных обществ. Бодрийяр обратил на себя внимание уже первой своей работой «Система предметов» (1968); вслед за ней появились «Общество потребления» (1970), «К критике политической экономии знака» (1972), «Зеркало производства» (1973), «Символический обмен и смерть» (1976) и другие.

Как и многие левые французские интеллектуалы, духовно связанные со студенческим движением 1968 г., Бодрийяр испытал влияние марксизма, но в целом его мысль движется в другой, немарксистской парадигме. Он принадлежит к критикам общества потребления, которое еще называют постиндустриальным или высокоиндустриальным обществом. В философском плане он развивает постмодернистские темы конца истории, конца трансцендентного, конца социального, политического и других излюбленных постмодернистами концов. И хотя рассуждения подобного рода бросают вызов разуму, они тем не менее отражают важные особенности нашего времени, ментальности современного человека (если, конечно, считать, что «современный человек» представляет собой продукт исключительно высокоразвитых индустриальных стран, а это может быть принято только условно, так как на деле тип современности и современного человека определяется диалогом различных культур, взаимоотношениями обществ с разными экономическими и политическими укладами).

Памятуя об этой условности, выделим обстоятельство, сыгравшее решающую роль в направленности размышлений многих критиков нового индустриального общества. Примерно в конце 50 - начале 60-х гг. прошлого века на Западе заговорили о наступлении общества Изобилия, Благоденствия и т. п., и одновременно сфера повседневности становится объектом рассмотрения многих философов и социологов.

Искусство, как и религия, имеет своим предметом внутреннюю реальность. Художник раскрывает внутреннюю, а не внешнюю сторону жизни. В этом отношении он подобен мистику, но мистик ищет "жизнь изобильную", а художник становится творцом. Это творение является плодом "бракосочетания духа и материи", как сказали бы средневековые схоласты. Всякое творение определяется особенностями видения художника как творца, содержанием опыта, который преобразует художник-творец, и качествами духовности, которую он мечтает отобразить в своем творчестве. Является ли его абсолют божественной личностью или слепой силой? Какие человеческие способности помимо воображения ценит он превыше всего — веру, интуицию, разум или чувства? Можно ли подвергнуть анализу естественный мир, или он должен остаться таинственным? Пока мы не познаем существо Природы, Человека или Бога или, как говорят китайцы, Неба, Земли и Человека, мы не поймем до конца искусство любой культурной традиции.

Что делает китайскую живопись китайской? Мы почти не пытаемся выразить это в словах, ибо искусство само по себе есть прямое и откровенное свидетельство о духе народа. Этот дух настолько очевиден, что мы редко спрашиваем себя, почему вот эта ваза греческая, а та скульптура — индийская или почему вот эта человеческая фигура должна быть итальянской, а тот пейзаж — английским. Хотя характеристики духа самоочевидны, корни их
скрыты от взора, ибо они погребены в изначальных ориентациях разных культур. Они суть нечто недосягаемое, в котором воплощаются мечты и чаяния людей; нечто неизмеримое, которое определяет ответы на три основных измерения опыта: природа, человек, божество. У каждой культуры имеются, по-видимому, свои характерные признаки.